Ира (prine75) wrote,
Ира
prine75

Я родом из деревни

Началась моя любимая пора, когда я не только кручусь на трех работах, но еще и живу на две семьи, будто мне забот без того не хватает, - лето!

Сижу на работе, смотрю в окно. За окном «толстая река», как называла ее моя Марина. Нева. На другом берегу виднеется мой приют, где когда-то я начинала профессиональный рост. Странно, что его до сих пор не выселили, — такой особняк на набережной. Мост забит. Под окном все перекопано, прокладывают трубы. Все каменное, и хочется в деревню.
А тут еще приятель моей не в меру бурной юности из этой деревни закидывает провоцирующие сообщения:

И еще он искушающими картинками все это снабжает: то шашлычки свои пришлет, то рыбку свежепойманную, то сосенки среди скал, вышедших на берег Ладоги... В общем, как может, соблазняет меня виртуально. Иногда думаю: не прислать ли коварно ему в ответ парочку своих селфи с работы «здесь и сейчас» - в кружевных чулочках и на шпильках, - мол, у нас в городе свои прелести. Но не делаю этого: он холостой, а я-то семейная. А поселок маленький: на одном конце пукнешь — на другом скажут… Сами знаете, что скажут. Не знаете - гуглите. Я знаю, поэтому держу дистанцию.

Наконец, приехала в деревню. Теперь мне тоже есть чем похвастаться: гребла сено. Не важно, что это была стриженная трава типа газонной, которую я собирала с тропинок усадьбы: раз скошена — значит, сено. Объем несущественен.
- Гриша, ты литературу по программе читаешь?
- Да, каждый день.
- Хороший мальчик. А что ты читаешь?
- «Капитанскую дочку».
- Ты в прошлые выходные ее начал. Что там читать неделю? Ее за два дня между делом прочесть легко. Она же маленькая.
- Я по одиннадцать страниц в день читаю, - обиделся Гриша. - Иногда даже больше.
Накануне 14-летия человек читает по 11 страниц в день. А с другой стороны: ведь объем несущественен, разве нет?
- Марина, ты литературу по программе читаешь?
- Нет. И не хочу!
Не врет хотя бы. Но все-таки: это мои дети, вообще? Впрочем, мой брат Мишка тоже читать не любил до тех самых пор, пока из родительского гнезда не выпорхнул. Дети самую фигню от родственников перенимают, это всем известно.
- Марина, пойдем на дачу, выберем книги, которые тебе заданы.
«Дача» - это маленький домик, мой любимый, где я обычно живу с детьми, когда живу в деревне. Когда езжу туда-сюда, живем в большом доме, а в домик ходим как в кладовку.
Выбрали с Мариной сказки Киплинга. С кислой миной села она за «Рикки-Тикки-Тави». Через две минуты закричала:
- Интересно! Интересно!
И, вместо того, чтобы взахлеб читать дальше, побежала на кухню за колбасой. Мол, с колбасой читать вкуснее. Прочитала 11 страниц. Это заколдованная цифра, что ли?

Накрываю на стол к обеду. Гриша ест только какими-то особыми вилками, но не помню какими. У них у всех есть свои пристрастия: Марина любит вилки с черными ручками из моего детства в этом доме, сноха моя Диана — тяжелые цельнолитые, которые у нас в Полярном считались парадными, а Гриша — не могу вспомнить.
- Гриша, ты какой вилкой ешь?
- С бледно-желтой ручкой.
Понятно. Это вилки тоже из моего детства, только связанного с родительской семьей, а не с дедом-бабкой. Не помню, чем мы ели, когда жили на Сикейроса и в Кронштадте, но в Полярном они точно были, и я их любила. Хотя кроме них любить больше нечего было, только такие вилки имелись.
- Это вилка с просто желтой ручкой, - сказал Гриша. - А мне нужна с бледно-желтой.
И пошел менять ее на кухню.
На работе у меня гинеколог Аня тоже ест не всякой: одна ей, видите ли, врастопырку, другая ей длиннозубая, и она только некоторые признает. До ее, Аниного, к нам приществия я вообще об этом не задумывалась, а теперь тоже вижу, что вилки разные: одни - хорошие, другие - отстой, как выражается наш профильный контингент. И теперь у нас никто не хочет есть «плохими» вилками.
В общем, повсюду вокруг меня больные люди, полные условностей и предрассудков.

Вечером взялась приобщиться к прекрасному, захотелось почитать. Открыла шкаф, поколебалась между «Гордостью и предубеждением» и собранием сочинений Шукшина. Победила русская деревня — как-никак, я в ней.
Открылось «Я родом из деревни»: « Самые первые воспоминания», «Из детских лет Ивана Попова» и другие. Вот почему одни люди пишут или рассказывают о себе — и до этого никому нет дела, а другие интересны тысячам? Они же ничего не узнают о себе из этих рассказов. Где та грань, которая делит информацию на «мне это надо» и «фтопку»?
Не помню, читала ли я когда-нибудь Шукшина. Может, и читала, когда к поступлению готовилась. Смотреть — конечно, смотрела, кто же не смотрел Шукшина. Названия перечислю, но целиком ничего не вспомню — возможно, целиком и не смотрела, все недосуг как-то.

Раньше всего другого, что значительно облегчает эту жизнь, я научился врать. И когда врал и мне не верили, я чуть не плакал от обиды.

Да мало ли! Будь попроворней да имей башку на плечах -- можно и самому прокормиться, и домой принести.

А особенно меня тронуло, какие преграды преодолевал маленький Вася, на какие сделки с совестью он шел, обуреваемый преступной страстью к чтению:
Потом я наловчился воровать книги из школьного книжного шкафа... Грех говорить, я это делал с восторгом. Я потом приворовывал еще кое-что по мелочи, в чужие огороды лазил, но никогда такого упоения, такой зудящей страсти не испытывал, как с этими книгами.
...Но вот выяснилось, что учусь я в школе на редкость плохо. Это пришла и рассказала учительница. Они с мамой тут же установили причину такого страшного отставания — книги... Мама начала немилосердно бороться с моими книгами. Из библиотеки меня выписали, дружкам моим запретили давать мне книги, которые они берут на свое имя. Они, конечно, давали. Мама выследила меня дома, книжки отняла, меня выпорола… Я стал потихоньку снимать, с чердака книги, украденные раньше в школьном шкафу. (Эта лавочка со школьными книгами к тому времени для меня кончилась: обнаружили пропажу, переделали запор. В краже книг обвинили плотников: зачем они на свои самокрутки достают и дерут книги, которые так нужны школе. Для этого есть старые газеты. Плотники клялись, что они ни сном ни духом не ведают, куда девались книги — они не брали.) Я снимал книги с чердака и перечитывал уже читанное. Я делал это так: вкладывал книгу в обложку задачника и спокойно читал. Мама видела, что у меня в руках задачник, и оставляла меня в покое и еще радовалась, наверно, что я сел наконец за уроки. Подумай она нечаянно, что нельзя же так подолгу, с таким упоением читать задачник — подумай она так, мне опять была бы выволочка.
Шукшин был книжным аддиктом, вот. Развил себе escape-реакцию от жизненных тягот, от голода и холода. Моим детям книжная аддикция не грозит, что и говорить.

Ну что? У нас тут наступает ледяная белая ночь, а у вас что?
За окном +8. Лето.
Летом в Питере жара!
Ты раздет, и я раздета.
Речка, солнце, хванчкара.

Когда-то я бы и не заметила, что ночью холодно. Тому назад лет двадцать, а то и двадцать пять. Ночной холод находился за пределами нашего сознания, у нас было только «видели ночь, гуляли всю ночь до утра». Лес с костром до макушек сосен... Заброшенные дома за деревней... Колхозный сеновал... Но это было так давно, в той самой не в меру бурной юности.
А теперь все просто — спокойной ночи. Пусть вам будет жарко в узаконенных кроватях.
Tags: Савраскино счастье, женщина с прошлым, личная драма, моя деревня, о возвышенном, откуда я, пиявки и лягушки, повернутость к людям, семейка Аддамс
Subscribe

Posts from This Journal “моя деревня” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments