Ира (prine75) wrote,
Ира
prine75

Так жили, часть 2

Продолжаю публикацию воспоминаний моего родного дяди. Как это обычно бывает в таких случаях, за суховатыми строчками стоит история не только большой семьи, но и большой страны.
Продолжение будет.

Из почти греков – в почти в варяги
В 1946 году карельские поселения в Калининской области решили «добровольно-принудительно» по вербовке пе­реселить на Карельский Перешеек. Вербовщики сулили большие блага – подъемные, быстрый проезд до места поселения, непло­хие заработки и несказанной красоты природу. Насчет природы они не обманули.
Мы переезжали эшелоном в товарных вагонах, с ве­щами, со скотом. Эшелон шел медленно, часто останавливался, пропуская рейсовые поезда. Однажды паровоз дернул состав так сильно, что я упал сверху на железный пол, сильно расшиб лицо и чуть не вывалился из вагона. Хорошо, что Рая сидела возле двери и вовремя успела схватить меня.
Первые переселенцы занимали наиболее удобные места, но не всегда обходилось без трагедий. Граница с финнами в некоторых местах проходила по болотам, и ее легко было пере­сечь и туда, и обратно. Сами мы в такие ситуации не попадали, но о таких переходах слухи доносились, и в первые дни некото­рые дома охранялись.
«Мирный труд» стал нашим пристанищем до 1950 года. Мы жили на стареньком хуторе. Хутор стоял у дороги, вокруг раскинулись просторные поля, за ними также были видны хутора, сараи, сады, дальше был виден густой лес. В первый год после приезда (а приехали на место мы ранней весной), был большой разлив, и так случилось, что Рая с Люсей были отправ­лены с железной дороги к месту проживания со скотом, и успели до разлива, а все остальные днем позже застряли на две недели. Что привелось пережить и сестрам без хлеба, посуды, спичек, и родителям, попавшим в такое безвыходное положение? Но вер­бовщики свое дело сделали, и их больше никто не видел. А Люся и Рая молоко у коровы сдаивали прямо на пол, так как не было не только подойников, не было даже кружек. В консервной банке они принесли угольков с соседнего хутора, этими угольками затопили печь и поддерживали огонь все эти дни.
Через две недели разлив окончился, и оставшаяся часть эшелона прибыла на место. Сразу же начались проблемы с хле­бом. На полях собирали мерзлую картошку, из нее добывали крахмал, затем пекли из крахмала лепешки.
Помнится, что в эту пору приехали охотники, они остановились у нас. Они собирались на охоту и пригласили с собой отца. Охота была неудачной, и единственной добычей был убитый дятел. Это была красивая птица, и я долго любовался ею, жалея, что она попала под выстрел. Заигравшись, я уснул, а когда проснулся, мама налила мне из горшочка тарелку с вкуснейшим супом. В то время мы жили впроголодь, и я стрескал суп без вопросов. А пообедав, я решил поиграть с птицей и спросил, где она. И очень опечалился, узнав, что я только что ею пообедал.
Охотники жили у нас несколько дней, и однажды по ошибке оставили ружье заряженным на гвозде возле двери. А Рая протирала пыль и нечаянно задела за курки. Двойной выстрел был таким сильным, что все долго не могли прийти в себя. Рая долго не могла прийти в себя и некоторое время заикалась. Это была ошибка охотников, которая могла дорого нам обойтись.
Наши походы по лесу всегда требовали осторожности. Часто в лесу грибники и ягодники находили брошенные боепри­пасы, неразорвавшиеся снаряды. Что поделать, ведь не далее, чем пять лет назад в этих местах громыхала война. Мы находили брошенные стволы пушек, искореженные так, что невольно задумываешься, а каково было при этом солдатам, стрелявшим из таких орудий. Но находились и свидетельства мир­ной жизненной активности. Однажды жители-переселенцы нашли в лесу подпольный самогоновареный завод, причем он был оставлен в невредимости, как если бы хозяева ушли ненадолго. Стеллажи с полными и пустыми бутылками, медные котлы – все ждало хозяев. К чести сказать, ни один жи­тель-переселенец не попробовал конечного продукта. Скорее всего, они побоялись, что он отравлен. Но пустые бутылки были розданы всем семьям и послужили в хозяйстве. Кстати, у буты­лок были очень интересные фарфоровые пробки с прижимом, а некоторые были с завинчивающимися крышками. Мы даже ус­пешно пробовали эти бутылки сдавать, если, конечно, они не были с завинчивающимися крышками.
Ну а котлы достались тем, кто завод этот обнаружил. Один из котлов был треснут и в хозяйстве не годился. Зато этот котел лежал недалеко от дома в лесу и долго прослужил мне музыкальной игрушкой. Взяв молоток, я ударял по котлу, и пока он звучал, я его слушал. Да и мать была спокойна: звон идет, значит сын при деле.
Километрах в трех на берегу Ладоги росли черника и брусника. Сестры ходили бруснику собирать, и я очень хотел, чтобы они брали меня с собой. Но это случалось не часто, потому что я быстро уставал идти, и меня приходилось брать «на закорки». Но если меня брали за ягодами, я ждал, когда сестры устанут собирать ягоды и пойдут отдохнуть к Ладоге. Мы вместе выходили к ка­менистому берегу, смотрели на волны, на проплывающие иногда корабли. На берегу и чуть дальше в лесу стояли доты и землянки, и сестры категорически запрещали к ним подходить, так как опасались мин. Берег был усыпан стеклянными шарами из рыбацких сетей. Они были из толстого зеленого стекла. По-видимому, это было небьющееся стекло, шары эти перекатывались по волнам и стукались о камни. Но самым интересным казался высокий геодезиче­ский пункт. Толя, когда ходил с нами за ягодами, залезал вверх по шатающимся ступенькам до самой вершины, и я очень завидовал ему: ему был виден остров Валаам, а мне не разрешали залезать выше первого яруса.
Сестры только в каникулы были дома. Осенью, зимой и весной они учились в школе и жили в интернате. Хорошо за­помнилось, как они делали уроки на тетрадках, сделанных из газет. А черновиком им служила грифельная доска, одна поло­вина для Люси, вторая – для Раи. Я же в первый класс пошел с тремя настоящими тетрадками, разве лишь учебник был один на троих.
Однажды в лесу возле дома там, где торчали острые пеньки от ольховых кустов, срубленных отцом на дрова, я упал и сильно поранился. Рана находилась в паху, и у родителей был едва ли не шок, ну а что говорить обо мне... К счастью, рана бы­стро затянулась, и все скоро перестали о ней вспоминать, кроме меня. Долго потом я, уже повзрослев, переживал, все ли в порядке, и не нужно ли показаться врачу.
В 1947 году в нашей семье родился Юра. Роды прини­мал отец. Ни врача, ни акушерки, да и их неоткуда было взять. Нас, детей, отец запер в одной из комнат, мы только могли по­мешать. Мы не спали, поэтому слышали первый крик младенца и поняли, что все в порядке. Правда, недоумение вызвал «хирурги­ческий» инструмент – сделанный из косы отцом незадолго после переезда столовый ножик. Этим инструментом была перерезана пуповина, и младший брат Юра с этого момента стал самостоя­тельным человеком. А этот «хирургический» инструмент потом, когда Юре стало три года, еще раз сослужил на этот раз плохую службу. Люся с Раей мыли полы, а нас, шантрапу, посадили на стол, чтобы не мешались. А на столе лежала миска с ложками, вилками и ножами, в том числе и с «хирургическим» инструментом. Что взбрело Юре в голову, понять невозможно. Но он взял ножик из косы и начал пилить свой писун, слава богу, обратной стороной. Мы онемели, а мама, войдя в избу, подбежала к Юре и выхватила у него ножик из рук.
В домах, где мы поселились, раньше жили финны, и они надеялись в скором времени вернуться. Поэтому, как пра­вило, возле домов были зарыты посуда и прочие тяжелые вещи. В некоторых домах теперешние жильцы находили зарытые клады, как правило, это были ящики с посудой, и закопаны они были перед крыльцом дома или на дороге в скотный двор. Нам не по­везло: клад мы обнаружили между перекрытиями скотного двора, но это была не посуда, а винтовочные и пулеметные патроны. Клад обнаружил брат Толя. Отец повытаскивал пули, ссыпал порох для охотничьего ружья, а гильзы за ненадобностью отдал нам играть. Он решил, что они безопасны для игры, но он крепко ошибался. Первым делом мы наловчились подрывать капсюли, стукая гильзы на камне вторым камнем. Получалось очень громко. Даже мне досталось несколько десятков гильз, которые я наловчился подрывать очередями на цементном крыльце школы. Дело в том, что мой старший брат ходил в школу, я его провожал и после этого был предоставлен себе. И я довольно старательно устраивал пулеметную пальбу с помощью гильз и топора, стара­ясь вовремя скрыться, чтобы не попасться Зое Ивановне, нашей единственной на всю школу учительнице. Но однажды она под­караулила меня и посадила в класс, чтобы определить меру нака­зания после уроков. Однако услышав как я решаю задачки по арифметике, она решила в дальнейшем пускать меня на уроки, а осенью записала в первый класс, несмотря на то, что мне в авгу­сте исполнилось только шесть лет.
В «Мирном труде» мне впервые в жизни купили на­стоящую игрушку – пистолет, который заряжался двумя стрел­ками с резиновыми присосками. Пистолет скоро сломался, но стрелки остались. И однажды, когда в нашем доме собралась партячейка (в ней было пять-шесть человек), а отец выступал с сообщением о размещении государственного займа и передовой роли коммунистов, я, будучи помещен на печку, запустил стрелку в направлении стола и попал в лоб отцу. Конечно, все это получилось нечаянно, но эффект от попадания, а заодно от вы­ступления был огромным.
С соседями мы жили дружно. Ближний хутор через поле занимали Павловы. Я дружил с их дочкой Валей, хотя она была старше на год, но мы вместе пошли в первый класс. Мне нравилось бывать у них: у них в кладовке была ручная мельница, и крутить ее было истинное удовольствие.
Наверное, некоторые истории сейчас выглядят ко­мично. Но когда они происходили, нам было не до смеха. Очень уж мы боялись гнева родителей. Вот и в этой истории все про­изошло из-за боязни, что мама очень рассердится, узнав в чем дело. Мы хотели удивить друг друга, сделав то, что другие не смогут. Толя нас удивил, показав, как он умеет удерживать равно­весие с помощью трехметрового шеста то на левой, то на правой руке. Теперь мы знаем, что это называется «жонглировать», а тогда мы были поражены умением брата. Но шест упал, и надо было так случиться, что упал он в кучу роющихся в навозе куриц. Куры разбежались, но одна из них осталась лежать: она ничего не понимала в жонглировании, и удар для нее был смертелен. Мы не знали, как поступить, но Толя быстро закопал курицу, и мы дого­ворились, что будем молчать, как рыбы. Мама не раз принима­лась подсчитывать куриц, и пропажа была установлена, но отне­сена за счет коршуна. Однако через месяц я проговорился, что знаю, что с курицей, что она погибла во имя циркового искус­ства. Виновниками оказались Толя и я, вопреки моим ожиданиям (я считал, что виноват только брат). Мама говорила, что уж было лучше курицу сразу же сварить, и тогда бы нам вообще не попало.
Болели мы редко. У нас не было врача, который говорил бы нам, чем мы болеем. Но однажды Люся и Рая заболели корью. Температура у обоих была очень высокой, и доктор приехал даже из райцентра. Болезнь была очень серьезной. Нам не разрешали к ним подходить. Но через неделю спала температура и у Люси, и у Раи, и мы были рады их выздоровлению.
Раз в году в «Мирном труде» нас навещали дядя Ваня и дедушка Сидор Тимофеевич. Они были в гостях у нас целый месяц, и в это время дедушка помогал по хозяйству, как он привык делать это раньше, когда мы все жили в Калининской области в деревне. Как правило, вечером во время дойки коровы, когда дойкой занимался дедушка, я ждал, когда он закончит и понесет подойник с молоком домой. Я делал грустную физиономию, а дедушка спрашивал, что у меня болит. Я начинал хромать и жаловался, что, дескать, ножка болит. На это дедушка отвечал: «А мы сейчас молочка нальем, твою ножку полечим». И я вприпрыжку бежал за ним, чтобы попробовать лекарства, благо лекарства было целый подойник.
В голодный 1947 год корова очень нас выручала. Были дни, когда за целый день не приходилось ничего есть, кроме молока и хлеба. А когда осталось после посадки немного картошки, мы ели ее, а мама умудрялась приготовить из нее разные блюда. Особенно нравилась запеканка из картошки, мы ее звали драченкой.
В колхозе всем полагалось работать. И маме тоже приходилось выполнять по заданию бригадира. Как же она могла с четырьмя, а с 1947 года – с пятью детьми пойти на работу? Но компромисс был найден. Маму снабдили мукой, и в ее обязанности стало входить выпечка хлеба на всю бригаду. Хлеб она замешивала на дрожжах, а после того, как тесто всходило, стряпала на капустных листах караваи. Караваи сажались в печь, уже прогретую, и через некоторое время на столе лежали готовые изделия. Следует сказать, это было искусством. Иногда хлебы не удавались. Но когда все получалось, как надо, мама радовалась. А мы радовались свежеиспеченному хлебу с молоком.
В 1950 году, в январе родилась Рита. Теперь в семье было три сестры и три брата. Для Риты самой подходящей нянь­кой был я, и мне иногда доверяли сидеть с ней.
Tags: откуда я
Subscribe

Posts from This Journal “откуда я” Tag

  • Абхазские заметки. Много солнца в соленой воде (продолжение 7)

    Жильё Мы снимаем реконструированную однушку в хрущевке. Перегородки в ней все снесены, кроме стен санузла, и получилась студия. Третий этаж из…

  • Так жили, часть 16

    Заключительная часть воспоминаний моего дяди, математика из атомного щита нашего страны. О работе по понятным причинам он ничего почти не…

  • Так жили, часть 15

    Еще одна часть воспоминаний моего дяди по материнской линии.В соответствии с законами человеческой памяти описание взрослой жизни становится все…

  • Так жили, часть 14

    Теперь мой дядя стал уже очевиден - это будущий математик. " Наши девчонки-первокурсницы жили в комнате 18 человек" - сейчас это уму…

  • Так жили, часть 13

    Еще одна часть мемуаров. Как все было по-другому: смотришь на разных девочек, но твое влечение ограничивается только "смотрением", и вы…

  • Так жили, часть 12

    После некоторого перерыва возобновляю публикацию мемуаров моего родного дяди Геннадия Соловьева. Пока их выкладываю. готовлю к обнародованию кое-что…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments