Ира (prine75) wrote,
Ира
prine75

Так жили, часть 10

Второй из семи
Прежде, чем рассказать о втором годе обучения, мне хотелось бы описать свои первые летние каникулы. Часто ночами мне снилось, как я приезжаю домой, как радуюсь встрече с родными, и вот этот момент наступил.

Наша семья уже год, как переехала с хутора в деревню в дом, собранный из остатков финского дома, который был далеко от основного жилья. Рядом с этими развалинами был еще целый дом, в нем жила семья Никитиных, и никуда эта семья переезжать не собиралась (решения партии и правительства относились к таким простофилям, как мы). Мы же обживали новые места. Дом стоял у центральной канавы, в нее стекали канавы помельче, а все они вместе служили в качестве ирригационной системы вместо старой испытанной временем финской системы. Рядом метрах в десяти канаву пересекала дорога, она шла вдоль деревни, была в дождливое время года рекой из грязи, а в засушливое время источала облака пыли. Выделенную нам усадьбу отец вспахал, но поскольку почва была сплошь глинистой, вспаханное поле быстро засохло, и нам, чтобы хоть что-нибудь взошло, пришлось разбивать комки специальными колотушками. С годами земля стала получше – навозу мы не жалели. За двором два загона находились параллельно проселку, а за ними были три ряда по два загона, лежавшие поперек. Дальние загоны были супесчаные, а ближние – сплошная глина. Отец в канавах навтыкал черенков черной смородины, и через год смородина дала урожай.
Но мои летние каникулы приходились на сенокосную пору и на ягодную страду. Иногда, когда шел дождь, мы с отцом заготавливали дрова, но в июле это было не основным занятием, дрова – а их нужно было заготовить сорок «кубов» на зиму – ждали августа. А в сенокос отец вставал в четыре часа утра, и в восьми часам утра успевал так намахаться косой, что было его очень жалко. А ведь его ждал рабочий день с восьми утра до восьми вечера, рабочий день за палочки в тетради у бригадира. Как правило, осенью на эти палочки, или трудодни, раздавали по полкилограмма зерна, и это был весь результат рабского труда. Накошенное сено мы разбивали, переворачивали и сгребали в копны. А потом копны свозили вместе и складывали стог.
Сейчас легко сказать: свозили и складывали в стог. А на самом деле сенокос начинался в колхозе, и колхозникам запрещалось косить, пока не накосит колхоз. А когда приходило высочайшее повеление, места для сенокоса оставались самые неудобные и каждый раз в другом месте. Часто под сенокос выделялось место в пятнадцати километрах от дома, и даже дойти до сенокоса было не таким уж простым занятием. Люся уже работала на ЛМЗ в Ленинграде, а Рая писала письма из Шатков-1. Толя учился в ремесленном училище, поэтому сено убирала сперва мама и я, а потом стали участвовать Юра, Рита и Дима.
Когда не было накошенного сена (косил только отец, нам косы он доверял, чтобы не сломали), мы старались успеть за ягодами. В доме летом всегда жили дачники, две – три семьи, они тоже ходили за ягодами. Часто мать не разрешала нам брать их с собой, чтобы не показывать ягодные места. Но мы ходили за черникой к болоту за Никитиных, а малина росла везде, поэтому мы не переживали от того, что наши ягодные места станут известными посторонним. За Сонькиным хутором по дороге к Хрущеву по правую сторону были брусничные места, но брусника уродилась не каждый год, и мы никого с собой не брали.
Летом мы, то есть дети, когда начинался сенокос, с первыми закладками сена на сеновал переходили спать не в доме, а на сеновале. Дом оставался для взрослых и дачников. Если шел дождь, и на сеновале становилось неуютно, мы на время перекочевывали на чердак, где также лежали набитые сеном матрацы. Родителям было не до нас после тяжелого рабочего дня, и мы пользовались полной свободой. В возрасте до тринадцати-четырнадцати лет мы долго вечерами рассказывали страшные истории, просмотренные фильмы, травили анекдоты. Становившись повзрослее, мы начинали вечерами собираться на перекрестке, играли в волейбол или в карты. Ну а если в клубе показывали кино, и удавалось выпросить у родителей денег, мы шли в кино.
Летние дни, казалось, были бесконечными. Но все хорошее имело свойство заканчиваться, и к концу августа уже тянуло обратно в училище. Но чем ближе становился день отъезда, тем грустнее становилось на душе. И, наконец, наступало двадцать девятое августа, мама пекла в дорогу лепешки, и я уходил на поезд. Провожали меня до второго мостика на шоссе, а дальше мы расставались, мама мне махала вслед, а я уходил с чемоданом навстречу суровым будням.
Второй год обучения был уже проще, чем первый. Уже было понятно, что свои желания надо запрятать глубоко и далеко, что нужно подчиняться приказам, тем более в них не содержалось ничего сверхъестественного. Нарядов вне очереди я почти не получал, со взводным сержантом Герасимычем (такое прозвище получил нам взводный старший сержант Николай Иванович Герасимов) у меня сложились хорошие отношения. Дело в том, что в училище установился порядок, по которому во вторник и четверг все команды звучали по-английски, чтобы мы лучше знали язык. Мы-то английский язык изучали, а офицеры, старшины и сержанты после войны знали только по-немецки, и то только Hende Hoch. Вот и пришлось им снова садиться за парты и одолевать уже по-английски shun, at ease, dismiss. Герасимыч часто после отбоя заводил меня в каптерку и просил меня ему что-нибудь прочитать и перевести, короче говоря, брал дополнительные уроки. Естественно, он в обиду, пока он был взводным, меня не давал.
Офицеры также заговорили по-английски, и без слез их слушать было невозможно. Наш комвзвода (со второго класса наш доблестный майор Николаев уволился) капитан Новиков Иван Илларионович тоже прибегал к моей помощи, но не после отбоя. Ему удавалось позаниматься во время самоподготовки, так как я быстро делал домашние задания, и у меня оставалось много свободного времени.
Наши командиры иногда переходили в войска, и нам назначали новых. А вот командир роты подполковник Бороздин Петр Семенович принял нас с самого начала и довел до выпускного класса. Также сначала до конца с нами пробыл ротный старшина Николай Николаевич Залетов, или Залетыч, кок мы его незло прозвали. В нашем первом взводе сначала первый год был взводным майор Новиков, затем капитан Новиков, а последние два года командовал подполковник Самойлов Анатолий Макарович. Вторым взводом командовал майор Иванов по прозвищу Спраука. Он был белоруссом, по-белорусски слово «справка» звучит как «спраука», и после каникул, кто прибывал в училище в его дежурство, как правило, отвечал на вопрос майора: «А где ваша спраука?». Он был любителем выпить и запросто мог залить в горло стакан воды без единого глотка.
Третьим взводом лет пять командовал старший лейтенант, а потом капитан Жуков Виктор Павлович. Жуков был выпускником нашего училища, знал всю нашу жизнь не заочно, и ни одна проказа не оставалась без его внимания. Капитан Жуков от нас ушел в Таманскую дивизию, дослужился до полковника, и когда он приехал на встречу в честь тридцатилетия родного училища, нам, тоже бывшим выпускникам, он был очень рад, и показался премилым человеком. В принципе, так оно и было, но когда мы были суворовцами, нам казалось, что строже офицера нет.
В октябре все училище готовилось к параду. Нас выводили на стадион на два час перед обедом и «дрессировали». Нас гоняли по одиночке, шеренгами, колоннами. Потом состоялись гарнизонные репетиции парада, и наши офицеры очень переживали за нас. Перед нами проходили слушатели Военной Академии, потом регулярные войска, и нам нужно было пройти, чтобы не ударить лицом в грязь. И на тренировках, на репетициях, и потом на параде в суворовских рядах не было ни одного сбоя.
Во втором классе нам стали преподавать бокс. Этот вид спорта был очень популярен в училище, и в каждой роте было по десятку боксеров, из которых формировалась училищная команда. В нашем взводе успехов добились Витя Сорокин, Леша Семёнов (выяснилось при получении паспорта, что у него фамилия не Семёнов, а Сименов), Жора Воронцов, все низкорослые, но задиристые. Бокс преподавал старшина Панкрашкин Борис Ильич. «Бокс – это вам не шахматы, тут думать надо» - эта фраза родилась в его уме и была им честно воплощена в жизнь. Мне занятия боксом вышли боком, так я стоял на самом левом фланге и мне, как правило, не доставалось партнера. Я вынужден был становиться против старшины Панкрашкина и боксировать со спецальной «лапой», которую он надевал на свою руку. У меня плохо получалось, а старшина не скупился на «похвалы». Один раз я был доведен его насмешками до белого каления, и начал часть ударов наносить не по «лапе», а по физиономии старшины. Он был очень удивлен, и когда ему надоело получать по «физии», он резко стукнул меня «лапой» по моему носу. В результате этого удара я залил весь ковер кровью, и с тех пор с боксом было покончено, так как всякий раз кровь шла из носа при малейшем попадании.
Наш преподаватель по физкультуре капитан Кудрявцев пригласил меня в секцию гимнастики. В этот год успехов не обнаружилось, но в последующие годы мне удалось выполнить норму второго юношеского разряда. Но пока это был единственный успех на спортивном поприще.
Зимой мы ходили на лыжах. Сначала, в первом и втором классах мы начинали с трехкилометровой дистанции. Потом, когда мы стали постарше, дистанции стали подлиннее, пять и десять километров. В выпускном классе нам довелось соревноваться на двадцатипятикилометровой дистанции, но лично меня это «счастье» не коснулось: я заболел всерьез и надолго, а когда вылечился, снег давно сошел, и мы занимались легкой атлетикой.
Вообще-то спорт был очень развит в училище. В коридорах училища на стендах были расписаны достижения по видам спорта – когда и кем достигнуты. Мы всегда знали своих чемпионов и рады были, когда очередной рекорд был побит нашими товарищами.
Во второй год обучения мы так же с волнением ждали зимних каникул, считая оставшиеся до них дни. На деньги, выдаваемые вместо сухого пайка, я приобрел билет до Ленинграда. Но на этот раз денег больше не осталось, и в Ленинграде я от Московского вокзала до улицы Пугачева на Средней Охте, где жила Люся, шел пешком, потому что стеснялся ехать без билета. Я появился у нее весь в снегу. Но Люся была очень мне рада. Отдохнув до поезда, я взял у нее денег на дорогу и поехал домой в Кротово. Люся со своим женихом Виктором приехали позже, к самому новому году. Дома на новогодний праздник собрались все, кроме Раи. Она работала в закрытом городе, и ей нельзя было выезжать. Режим был строгий, и все, что мы знали о ней был ее адрес Шатки-1.
Елку мы ставили в комнате с лежанкой, и эта была уже приличная елка – она сверкала елочным дождиком, игрушек было вполне прилично, и мы по традиции повесили на нее конфеты и печенье. Эти конфеты и печенье предназначались для Димы, Риты и Юры, но для них было особым делом «стянуть» эти гостинцы. Я же из этого возраста вышел, да и по правде говоря, я от конфет и печенья в училище отвык, так как их нам не выдавали, а купить было не на что.
С зимних каникул со мной до Ленинграда поехал отец – у него были какие-то дела в городе. Мы с ним сели в пятичасовой Петрозаводский поезд. И надо же, в этом же вагоне тоже с отцом ехал суворовец из нашего училища, только из младшей роты. Мы с ними познакомились. Их фамилия была Семеновы, мальчика звали Володей. Оказывается, они ехали из дома в Ланденпохья, намеревались побывать у своих родственников, а потом отец его собирался проводить до училища. Узнав, что я езжу на каникулы и с каникул один, отец его изумился и переменил свои планы. Решено было впредь, что я от училища довожу его сына Володю до Ленинграда, привожу к родственникам, где его встречает отец, и путь от Ленинграда до Калинина мы с Володей уже проделываем без провожатых. Мой папа согласился с предложением. Семеновы познакомили нас со своими родственниками. Для этого мы от Московского вокзала проехали на четвертом трамвае на Васильевский, как потом оказалось, остров, и через несколько часов вернулись на вокзал и отбыли в Калинин.
Когда до весенних каникул оставалось два дня, отец Семенова прислал письмо, в котором просил командира младшей роты отпустить Володю со мной и подтвердил, что ждет сына у родственников в Ленинграде. Со спокойною душой мы с Володей сели в нужный момент в поезд, и уже в поезде обнаружилось, что Володя забыл в роте письмо с адресом родственников, а вдобавок забыл и фамилию родственников. Мы с ним растерялись настолько, что не могли придумать, как нам быть. Когда поезд приехал в Ленинград, мы с ним пошли к остановке трамвая. Там останавливалось несколько трамваев. Зная некоторые маршруты, я сразу же исключил их, но на четвертый маршрут мы рискнули сесть, вертя головами по сторонам. Дорога была пока мало знакомой, но когда трамвай поехал по Дворцовому мосту, мы поняли, что выбранное направление было правильным. Мы проехали еще несколько остановок и вышли наугад.
Tags: откуда я
Subscribe

Posts from This Journal “откуда я” Tag

  • Абхазские заметки. Много солнца в соленой воде (продолжение 7)

    Жильё Мы снимаем реконструированную однушку в хрущевке. Перегородки в ней все снесены, кроме стен санузла, и получилась студия. Третий этаж из…

  • Так жили, часть 16

    Заключительная часть воспоминаний моего дяди, математика из атомного щита нашего страны. О работе по понятным причинам он ничего почти не…

  • Так жили, часть 15

    Еще одна часть воспоминаний моего дяди по материнской линии.В соответствии с законами человеческой памяти описание взрослой жизни становится все…

  • Так жили, часть 14

    Теперь мой дядя стал уже очевиден - это будущий математик. " Наши девчонки-первокурсницы жили в комнате 18 человек" - сейчас это уму…

  • Так жили, часть 13

    Еще одна часть мемуаров. Как все было по-другому: смотришь на разных девочек, но твое влечение ограничивается только "смотрением", и вы…

  • Так жили, часть 12

    После некоторого перерыва возобновляю публикацию мемуаров моего родного дяди Геннадия Соловьева. Пока их выкладываю. готовлю к обнародованию кое-что…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments