Ира (prine75) wrote,
Ира
prine75

Так жили, часть 11

Второй из семи (продолжение)
Мы даже не знали, в какую сторону идти, и та ли это улица. Но вот нам попалась раскатанная ледовая дорожка, и нам показалось, что три месяца назад она тоже здесь была. Рискнули зайти в подъезд, ни на что особо не надеясь. И вдруг
я узнал отколотую «тормозилку» на перилах, которую приколачивают, чтобы дети не съезжали с перил. А тут Володя внезапно вспомнил дядину фамилию – Леонтьев!!! Леонтьевы жили на верхнем этаже, на двери была табличка с их фамилией. Мы с Володей договорились, что не скажем, в какую неприятность мы попали. Раздался звонок, и на лестницу выскочил Володин папа. Встреча состоялась, и потом мы часто с Володей вспоминали, как нам повезло.
После весенних каникул события развивались так: младшая рота «схлопотала» карантин по свинке. А для училища карантин, где учится полтысячи детей, явление не для слабонервных. Каждая рота изолируется от других, увольнения в город запрещаются, и мы сидим, как арестанты. Столовая прекращает свою работу, еду из кухни носят в ленинские комнаты (в каждой роте так назывались комнаты, где проводились пионерские сборы и комсомольские собрания, и где мы проводили немногие часы досуга). В положении арестантов мы находились до тех пор, пока со дня последнего заболевания не пройдет положенное число дней. У свинки это двадцать один день. И это «счастье» нам выпало на полную катушку: мы просидели в карантине до 15 апреля.
И снова тренировки к параду. Снова шагать по одиночке, шеренгами, колоннами, снова тянуть носки в строевом шаге. Мы еще раз доказали, что не зря едим свой хлеб: командир гарнизона после парада объявил училищу благодарность. У нас сменился начальник училища, вместо ушедшего на пенсию генерал-майора Долгова начальником стал полковник Загребин. И благодарность училищу была одновременно хорошим началом карьеры полковника.
Здесь настала пора коснуться распорядка дня, который установлен был с самого основания училища, и к которому мы почти два года привыкали.
Распорядок буднего дня отличался от воскресных и праздничных дней. В будний день команда «подъем» будила нас в семь часов. За пять минут мы обязаны были откинуть одеяла с постелей, сходить в туалет, иначе говоря, оправиться и стрелой шмыгнуть в строй. В шесть минут восьмого мы уже строем выходили на плац и под музыку или под барабан в течение десяти минут делали физзарядку. Затем мы выходили за ворота училища на пробежку по улицам города: два квартала туда и по параллельной улице обратно. Если был сильный мороз, то пробежка заменялась прогулкой, но это тоже строем. После зарядки с пробежкой мы возвращались в расположение и в течение двадцати минут наводили порядок: заправляли койки, выравнивали подушки, чистили зубы, умывались, начищали пуговицы и ремни, чистили сапоги, пришивали воротнички.
Это лихорадочное наведение порядка заканчивалось построением на утреннюю поверку. И это была не простая формальность. Те, кто не успел что-нибудь сделать или сделал неаккуратно, рисковал вместе с переделкой получить и довесок в виде наряда вне очереди. Здесь же на утренней поверке старшина спрашивал, не заболел ли кто, и сам решал, следует ли обратившемуся записываться на прием в санчасть или обратившийся – «филон», и ему следует записать в свой актив очередной наряд вне очереди. Здесь также проверяли, глажены ли брюки и гимнастерки, не прохудились ли сапоги.
В восемь часов мы строем шли на завтрак, и в половине девятого уже были за партами.
В двенадцать часов 10 минут у нас был второй завтрак. Как правило, давали на нем котлеты с гарниром и что-нибудь из напитков: чай, кисель или какао.
До четырнадцати часов 15 минут шли уроки, а потом до шестнадцати часов 45 минут до обеда проходили кружки, секции. Мы успевали так проголодаться, что ждали обеда с нетерпением. А офицеры, чувствуя наш аппетит, во время построения на обед старались как никогда добиться четкого выполнения команд, чем очень досаждали нам.
Зато после обеда у нас было час с небольшим личного времени. В это время приносили почту, и кому повезло, читал письма. Кто-то отвечал на письма, кто-то читал книги, в ленинской комнате можно было сыграть в биллиард, кто-то тренькал на пианино. Ну а дальше два часа самоподготовки, ужин, и еще час самоподготовки. У классов с 1 по 3-ий самоподготовка ограничивалась двумя уроками. Потом прогулка строем по улицам города, вечерняя проверка и отбой.
Я уже упоминал об английских днях, во вторник и четверг нами командовали только по-английски. Был ли от этого какой-нибудь толк, не знаю, но думаю, что был.





В нашей стране в ту пору люди работали шесть дней в неделю. В субботу рабочий день был на один час короче, и этот час хозяйки тратили на наведение порядка в жилищах. Конечно, это не касалось колхозников – у них и в воскресенье был рабочий день, и не восьмичасовой, а от восхода солнца до заката. И мы также подчинялись общему порядку – в субботу до двух часов шли все уроки, а затем после наведения порядка в классах и в расположении (так называлось наше жилье) и после обеда наступало время отдыха. Тот, кто не успел за неделю «схлопотать» наказание, шли в увольнение, то есть получали увольнительные записки и после тщательной проверки внешнего вида до 21-30 шли в город. Калининцы шли по домам, а те, кто не имел родственников или знакомых, шли в горсад есть мороженое и смотреть кино или, если дело было зимой, то на каток.
Первый год я иногда ходил в увольнение к Смирновым. Майор всегда был рад видеть меня, тетя Дуся – тоже, но я очень стеснялся их дочек Вали и Гали и не знал, куда от стеснения деться. Нужно сказать, что у нас с ними не было общих тем для разговоров, о себе я не хотел говорить, о товарищах – тем более, а они учились в женской школе, и их заботы не трогали меня. И я решил, что буду приходить только тогда, когда они пригласят в гости. И очень скоро понял, что лучше быть ничем не обязанным, и проводить время в кино или просто болтаясь по улицам.
Сейчас кажется смешными наши устоявшиеся в то время привычки и предпочтения. Так, например, во время увольнения в город на ужин накрывались столы на всех, в том числе и ушедших в увольнение. И к великой радости оставшихся по разным причинам суворовцам доставались порции отсутствующих. Но это решалось по правилам: калининцы, ужиная дома, поручали разделить ужин между оставшимися, в то время как некалининцы поручали принести свои порции в расположение, чтобы съесть свой ужин после прихода из увольнения. Естественно, офицеры и старшины запрещали это делать (тот, кто предпочел ужину возможность побыть в городе, должны были остаться голодными), и мы могли принести лишь украдкой только хлеб, пончики или пирожки, котлеты. Причем нести нужно было не в руках, потому что руки должны были быть пустыми, и всё это пряталось в карманы.
Увольнение на субботу и воскресенье с ночевкой разрешалось лишь калининцам, и то за особые заслуги перед командиром роты. Остальные суворовцы могли после обеда в воскресенье с разрешения начальства пойти в город, имея в руках увольнительные записки. Не отпущенные в город должны были быть охвачены культмассовыми мероприятиями, чтобы у них не было времени пошалить или заняться своими делами.
В нашем взводе учился суворовец Адульский, папа которого преподавал нам рисование в младших классах и черчение в старших. Старший Адульский был ровен с нами, никогда не наказывал никого, и мы к нему относились хорошо. Даже прозвища ему не придумали, в то время как все другие преподаватели и командиры всех мастей имели прозвища, и порою очень меткие. Например, майор Окунев получил прозвище «Рыба», потому что, делая замечание или давая взыскание, он хватал ртом воздух от негодования, и очень становился похожим на рыбу, вытащенную из воды. Однажды он, желая поймать суворовцев, куривших на последних рядах в кинозале, внезапно включил свет во время показа кинофильма и «заловил» Гришу Михейко, с наслаждением затягивающегося сигаретой и не видевшего опасности. Майор Окунев так остолбенел от Гришиной наглости, что долго хватал ртом воздух, и не нашел других слов, кроме «Суворовец! Выдь на х.. из клуба!». И это было произнесено громко и в присутствии пришедших на кинофильм поварих и официанток.
С «Рыбой» произошел еще один казус. Когда он был дежурным офицером по училищу и вышел проверить порядок на строевом плацу, то кто-то бросил горящую закрытую банку из-под «Асидола». Следует сказать, что таким образом мы часто устраивали настоящие взрывы: в пустую банку помещались обломки целлулоидной мыльницы, затем поджигалась ватка из матраса, и когда начинал валить дым, банка закрывалась наглухо крышкой, и нужно было как можно ее скорее выбросить, и как можно дальше, потому что через пару секунд банка со страшным шумом разрывалась. А строевой плац находился в окружении спальных и учебных корпусов и представлял собой прекрасный полигон для испытаний наших асидольных дымовух. «Рыба» первый раз столкнулась с дымовухой, тем более она была брошена прямо под ноги. «Рыба» пристально всматривался в дымовуху, и тут она взорвалась… «Рыба» подпрыгнул на полметра, скрылся с плаца и до конца своего дежурства не произнес больше ни слова. С этого случая «Рыба» перестал свирепствовать и вскоре перевелся на другую службу.
Суворовцы старались по-человечески относиться к тем офицерам, которые к нам относились по-человечески. А к солдафонам, относившимся к нам, как к пешкам, отношение было соответственное.
Постепенно мы узнавали друг друга ближе, и постепенно знакомство перерастало в дружескую привязанность и иногда в дружбу. Я подружился с несколькими ребятами. Это были Монов Николай, Северов Николай, Скороходов Сергей, Сорокин Виктор, Сименов Алексей. Это были сироты, кроме разве лишь Коли Монова – у него были отец-инвалид и мать с сестрой, у остальных – матери, а у Скороходова Сергея никого не было, только дядя. Мама у Коли Северова жила в Калинине, была учительницей русского языка, и она часто приглашала нас с Колей в гости и угощала вкусными сырниками. Леха Сименов был родом из Советска под Калининградом, и его мама жила там, в бывшей Восточной Пруссии, или, как это теперь называлось, в Калининградской области. Коля Монов был родом из Бора, он при расформировании Горьковского суворовского военного училища прибыл к нам на втором году обучения. Он очень увлекался автомашинами и бредил ими, и после того, как его коммиссовали по состоянию здоровья в военном училище после сурововского, он несколько лет в Горьком водил троллейбусы. Витя Сорокин и Лешка Сименов занимались боксом и добились неплохих результатов.
С этими ребятами можно было поговорить о своих проблемах, зная, что они, если понадобится, примут в них участие.
В 1955-56 учебном году мы, следя за модой, старались носить широкие брюки. Ширина брюк была мерилом «стильности» - иногда она достигала 28-30 сантиметров. Некоторые модники умудрялись вставить клинья и довести ширину брюк до 40 сантиметров. Но старшины не дремали и выпарывали клинья, а модников наказывали «на всю катушку». Но мы умудрялись гладить брюки, засовывая в штанины трапеции из фанеры, и мода торжествовала (если при натягивании трапеции брючная ткань выдерживала и не рвалась).
Но уже через год мода резко изменилась. Москва носила брюки «в дудочку», и ширина брюк стала такой, что штанины можно только одеть с мылом. Такая мода уже серьезно била по нашей боеспособности – с такими брюками одеться, пока горит спичка у старшины, было практически невозможно. И мода эта не прижилась.
Летние каникулы летом 1956 года пролетели, как сон. Отец в этом году заведовал колхозной пасекой. Пасека была в конце деревни возле Судаковых на месте, которое занял потом колхозный клуб. Я помогал отцу ухаживать за пчелами. В мои обязанности входило разжигать дымарь и дымить, когда отец открывал ульи.
Однажды я, ожидая, когда мое искусство будет востребовано отцом, залез на яблоню сорвать несколько яблок. Залез я невысоко, и уже начал срывать яблоки и класть за пазуху, как вдруг на меня сели сначала десятка два пчел, а через пару минут на мне разместился целый рой. Я сидел, не шевелясь, и очень боялся, что пчелы начтут жалить меня. Но они сидели тоже спокойно и не трогали меня. Тут отец стал звать меня, так ему понадобилась моя помощь с дымарем. Но я не отвечал, боясь, что пчелы услышат мой голос, и ответил ему шёпотом, когда он в поисках своих прошел мимо яблони, где всё это происходило. Он увидел меня и сказал, чтобы я не шевелился. Он сбегал в сарай с инвентарем и принес роевню с куриным крылом и защитную маску для головы. Эту маску он тихонько надел на мою голову и снова сказал, чтобы я не шевелился, а сам начал куриным крылом стряхивать рой в роевню. И тогда, когда в роевню попала пчелиная матка, пчелы снялись с меня и начали залетать вслед за маткой. Я был спасен. Лишь последние пчелы, залетая в роевню, не удержались и впились в мои руки. Естественно, укусившие меня пчелы, потеряв свои жала, потом погибли. Ну а руки мои после укусов раздулись, и целую неделю я ходил со вспухшими руками и не мог ими ничего делать.
В это лето мы с отцом наблюдали полное солнечное затмение. Такое природное явление мне довелось наблюдать впервы
е.
Tags: откуда я
Subscribe

Posts from This Journal “откуда я” Tag

  • Абхазские заметки. Много солнца в соленой воде (продолжение 7)

    Жильё Мы снимаем реконструированную однушку в хрущевке. Перегородки в ней все снесены, кроме стен санузла, и получилась студия. Третий этаж из…

  • Так жили, часть 16

    Заключительная часть воспоминаний моего дяди, математика из атомного щита нашего страны. О работе по понятным причинам он ничего почти не…

  • Так жили, часть 15

    Еще одна часть воспоминаний моего дяди по материнской линии.В соответствии с законами человеческой памяти описание взрослой жизни становится все…

  • Так жили, часть 14

    Теперь мой дядя стал уже очевиден - это будущий математик. " Наши девчонки-первокурсницы жили в комнате 18 человек" - сейчас это уму…

  • Так жили, часть 13

    Еще одна часть мемуаров. Как все было по-другому: смотришь на разных девочек, но твое влечение ограничивается только "смотрением", и вы…

  • Так жили, часть 12

    После некоторого перерыва возобновляю публикацию мемуаров моего родного дяди Геннадия Соловьева. Пока их выкладываю. готовлю к обнародованию кое-что…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments