Ира (prine75) wrote,
Ира
prine75

Так жили, часть 12

После некоторого перерыва возобновляю публикацию мемуаров моего родного дяди Геннадия Соловьева. Пока их выкладываю. готовлю к обнародованию кое-что из накопившегося за последний месяц!

Третий из семи
Учебный год осенью 1956 года начался с большого события: в училище прибыли «спецы», то есть воспитанники специальных училищ, которые с этого момента перестали существовать. К нам прибыли казанцы из артиллерийского училища.
И в этом году, но уже позже, весной, к нам в нашу роту прислали один взвод из Петергофского пограничного училища. Наш третий взвод был расформирован по двум взводам. А третий взвод образовался из «спецов» и пограничников. Сначала у них был взводным капитан Жуков, а затем стал новый офицер, молодой лейтенант, фамилию я не вспомнил.
Приехав в Ленинград на летние каникулы, я с Люсей провожал Толю после окончания ремесленного училища в Ухту. Провожали с Московского вокзала. А проводах был также Виктор Нечаев с фотоаппаратом. Фотография получилась хорошая. Толя уезжал на три года в края, где был лагерь на лагере, и мы очень за него переживали.
От Раи пришло сообщение, что она вышла замуж и скоро станет мамой. Известие о свадьбе Раи наша мама восприняла в штыки. Мы даже не знали, где она живет. Мама так и не примирилась с происшедшим событием – до самой своей смерти она с Николаем вела непримиримую борьбу и переносила свою неприязнь и на Раю. Тем не менее, именно Рая, когда папа с мамой покинули Кротово в 1977 году, приняла их, и последние годы свои они провели в ее семье.
А Люся тоже собралась замуж. Осенью они с Виктором Нечаевым поженились. Жили они с Виктором в общежитии на улице Пугачева. В комнате, где они проживали, жила еще одна семья Коньковых, Борис и Тамара. Комната была разделена простынями на две половины, и можно было представить обстановку. Свадьба Люси и Виктора состоялась в Ленинграде, на свадьбе присутствовали и наши родители, и родители Виктора.
Третий учебный год ничем особенным не выделялся. Однако осенью на медосмотре выяснилось, что у меня стало портиться зрение. Мне выписали и выдали бесплатно очки. Очки были самые простые с круглыми стеклами, и я стеснялся их носить. Но носить их приходилось, так как приходилось стрелять из винтовки, и на уроках нужно было смотреть на доску, чтобы не ошибиться. Зрение мое испортилось из-за чтения: я очень много читал. Библиотека у нас была неплохая, и особенно мне нравились книжки на английском языке.
Занимаясь в гимнастической секции, я старался добиться каких-нибудь существенных результатов. Но нужны были мускулы и физическая сила, а их-то у меня не хватало. Наши товарищи, которые учились с нами, были на год или на два старше, одногодок, то есть родившихся с 1943 года, в роте было из 75 человек только трое. Естественно, те, кто был старше, побеждали во всем. И это всегда сопровождалось насмешками над нами – «слабаками». Правда, были исключения. Толя Чугунов, занимая первые места, относился ко всем ровно и часто помогал, в том числе и мне, разучивать новые элементы упражнений. Именно с ним мы разучили несколько акробатических прыжков (сальто, двойное сальто с разбега). Сам он на кольцах делал крест, а в ту пору это было неслыханным делом.
Ну а в кроссах осенью и весной, лыжных гонках на пять и на десять километров мы с Серегой Скороходовым приходили первыми со конца, и не было сил изменить ситуацию. Капитан Кудрявцев, наш физрук, даже не пытался нас чему-либо научить, махнув рукой на нас. У меня за год по всем предметам выходили пятерки, кроме физкультуры. Правда, за счет гимнастики мне удавалось поправить положение, но взводному (а третий и четвертый годы у нас взводным был подполковник Самойлов Анатолий Макарович) приходилось уговаривать физрука поставить четверку.
Весной на стадионе мы часто гоняли мячик, играли в футбол и в волейбол. И вот однажды, когда мы увлеченно играли в футбол, мне что-то попало в ногу. Я зажал рукой ушибленное место и посмотрел, что же такое меня ударило. Оказалось, это откуда-то издалека прилетела пуля и на излете стукнула по ноге, не прорвав даже брюки. Зато в санчасти меня записали в книге – касательное пулевое ранение, и я гордился своим ранением перед ребятами.

Четвертый из семи
В этом году мы вместо СКС (самозарядных карабинов Симонова) получили автоматы Калашникова. Автоматы, как и карабины, тоже были учебными: у них были просверлены дырки в патронниках. Но холостыми патронами они стреляли и довольно таки шумно. В летних лагерях в патрулях мы по-прежнему были вооружены карабинами, а тактика и прочие занятия с оружием проходили с автоматами. Каждый взвод был поделён на три отделения по 10 человек. В каждом отделении в соответствии с боевым уставом было восемь автоматчиков, один гранатометчик и один пулеметчик. Пулемет весил на два килограмма больше автомата, и кроме того, у него были пулеметные ленты, которые тоже нужно было носить на себе. Ясно, что с пулеметом мог справиться не каждый, и на должность пулеметчика ставили здоровых сильных ребят. А вот гранатомет был легче автомата, но у него в комплекте была сумка с тремя минами, и весила она тяжелее пулемета.
Я стал автоматчиком. С пулеметом и гранатометом мне было не справиться. Но овладеть ими, чтобы можно было заменить выбывших из строя пулеметчика и гранатометчика, должен был каждый.
Для нас возня с оружием (чистка, сборка, разборка) была своего рода игрой, но в этой игре мы постигали правила обращения с оружием. Зависть вызывали несколько счастливчиков, получивших десантные автоматы со складывающимися прикладами.
Пятый из семи
Музыкальные опыты
С Колей Моновым мы вдвоем начали ходить в гости в музвзвод. Там служили сверхсрочники. Службу они знали хорошо, знали, что можно не делать, и без чего не обойтись. В музвзводе были несколько негодных инструментов, и нам дали возможность попробовать свои силы. Один сержант (его звали Максом) помог нам с Колей отремонтировать их, и мы стали учиться, он – на корнет-а-пистоне, а я – на кларнете. Через месяц тренировок по чердакам и подвалам мы начали извлекать более-менее приличные звуки. А еще через месяц нам пришло в голову организовать джаз-банд, уговорив Колю Северова сесть за ударник, а Алексеева Вадима подыгрывать на аккордеоне. Следует сказать, что наше увлечение было предметом непрерывного гонения как со стороны товарищей, которым надоели наши «екзерцизы», так и со стороны старшин, преследовавших нас как организаторов шумового беспорядка.
Мы с Колей оставались в субботы и в воскресенья во время увольнения, когда уходили домой старшины и офицеры, скрывались от дежурного офицера в дальний угол какого-нибудь подвала и с воодушевлением дудели в свои инструменты.
И вот, сам того не зная, я путем этих упражнений расширил объем легких до пяти с половиной литров. Естественно, это стало заметно лишь на шестом году обучения, и не сразу. На очередном медосмотре, смерив рост и выяснив, что я – самый маленький в роте, я принялся под руководством медсестры измерять объем легких. Был такой прибор, которым тогда медики пользовались для измерения объема легких – в нем нужно было дуть что есть сил в трубу, и в зависимости от приложенных усилий в приборе поднималась центральная часть со шкалой. Она-то и показывала объем легких. И рассчитана была шкала на пять-шесть литров. Так вот у меня этот прибор в первый раз показал пять с половиной литров. Медсестра решила, что в приборе не была установлена шкала на ноль, и сказала мне повторить, предварительно сбросив шкала на ноль. Но вторая попытка показала тот же самый результат. Решив, что прибор сломался, медсестра позвала врача, и врач вместе с ней проверил прибор. Всё работало хорошо, и теперь в моей медкарте было написано: V=5.5.
Из книг я узнал о теории, по которой человек, потребляющий кислород в больших количествах, способен выполнить большой объем работы и с большой интенсивностью. И я решил проверить, верна ли эта теория. Однажды на физкультуре нам сказали приготовиться бежать кросс 800 метров. Как всегда, мне было уготовано последнее место, и никто на него не претендовал. Однако, я решил со старта рвануть вперед, а там что будет… Первые двести метров я лидировал, но меня стали обходить, и уже двое впереди, потом еще двое, и к середине дистанции впереди уже бежали шесть человек из тридцати. Я прибавил шагу и решил делать шаги подлиннее. И это получилось! До финиша я успел перегнать троих человек и финишировал четвертым.
Капитан Курдявцев, наш физрук, очень удивился и отнес мой успех за счет случая. В этой четверти мне «светила» тройка по физкультуре. Наш взводный упросил его принять зачет по гранате. Если мне удастся бросить гранату «на четверку», капитан Кудрявцев обещал поставить четверку за четверть и за год. Мне дали гранату потренироваться часа на два, а потом физрук обещал принять зачет, занимаясь с легкоатлетической секцией. Я стал бросать гранату об забор, вымещая на ней все обуревающие меня чувства. Один суворовец из старшей роты (его звали Крохмаль Эдуард) увидел, что я делаю с гранатой, и спросил, зачем я так издеваюсь над снарядом. Я сказал, что я думаю о физкультуре вообще и о гранате в частности, а он попросил меня показать, как я бросаю гранату. Следует сказать, что вместе с увеличением объема легких в результате музыкальных упражнений у меня расширилась грудная клетка, и размах рук стал не 164 см пропорционально моему росту, а 180 см. Не зная, что это увеличило мои потенциальные возможности в метательных упражнениях, я по-прежнему бросал гранату на 18-20 м, то есть на тройку. А мне нужно было кровь из носа, но бросить за 26 м, то есть на пятерку.
Крохмаль посмотрел, как я разбегаюсь, какая у гранаты получается траектория и внес необходимые поправки. И вот на стадион пришли члены легкоатлетической секции во главе с капитаном Кудрявцевым. Капитан встал в метательном коридоре на отметку 25 м и попросил Крохмаля последить, чтобы я не переступал за черту при разбеге. Капитан стоял и смотрел на меня, ожидая прежнего результата – 18 м. А меня так обидела его уверенность, что я собрал все силы, вспомнил наставления Крохмаля и, разбежавшись и выбрав нужную траекторию, «зафитилил» гранатой в капитана. Но не попал: капитан Кудрявцев, пятясь назад, успел забежать на отметку 35 м, увернувшись от гранаты. Не поверив своим глазам, капитан вышел на рубеж, откуда нужно было бросать гранату, и сам решил посмотреть, не заступаю ли я. Теперь капитана в метательном коридоре не было, и теперь бросать было не в кого. Но бросок был тоже за 35 метров, и заступа не было. Капитан со спокойной душой поставил мне пятерку за четверть и за год и пригласил заниматься в секции.
Потом уже на шестом и седьмом годах я научился бросать гранату за 50 метров. И однажды мне удалось побить рекорд училища, но он просуществовал только 15 минут, так как второй взвод начал бросать гранаты после нашего, и Иван Ерохин бросил гранату на полметра дальше.
Весной 1959 года я попал в госпиталь с подозрением на аппендицит. Это подозрение в течение дня реализовалось в операцию, причем делали операцию вечером. При извлечении аппендикса он лопнул, и мне чистили внутренности пенициллином, поэтому я долго пролежал на хирургическом столе и потом в течение 10 дней залечивал швы.
Но если рассказать подробно, все началось со спора. За ужином, поспорив «на компоты» со всем столом, что я выпью графин воды, то есть два литра воды, я справился с задачей. Правда, последний стакан воды я хотел заменить водой из другого графина, потому что в нашем графине был осадок, но, желая, чтобы я проиграл, сидящие за столом потребовали, чтобы вода была из нашего графина. Пришлось пить мутную воду. А утром я не смог встать с кровати на зарядку, и дежурный старшина сразу же после утреннего осмотра отправил меня в санчасть. Мне сделали анализ крови, и он показал, что у меня РОЭ – 12000, то есть в организме идет воспалительный процесс. Сразу же меня доставили в госпиталь, положили в коридоре, потому что не было мест. В этом коридоре сначала меня смотрел один врач, затем другой, потом медкомиссия, и наконец меня уже в четвертом часу смотрел старенький полковник-профессор, и он сказал, что это аппендицит, и нельзя медлить ни в коем случае. И как только меня приготовили к операции, и освободилась одна из операционных, операция началась. Мне не делали общего наркоза (наверное, в те времена детей не травили эфиром), привязали ноги к столу, отгородили живот, чтобы я ничего не видел, сделали местный наркоз. Сзади за головой встала медсестра. В ее обязанности входило наблюдать за моим состоянием и пресекать всякие мои попытки увидеть, что делают с моим животом.
Операция шла нормально, но вдруг я заметил, что хирург занервничал, забегали медсестры, потом кто-то сказал, что нужны еще несколько миллионов единиц пенициллина. Медсестра, стоявшая за моей головой, тоже приняла участие в ситуации, но я остался без присмотра. Руками отодвинув закрывающую живот простыню-занавеску, я посмотрел на то, что было моим животом, и чуть не потерял сознание. Медсестра спохватилась, задернула занавеску и прижала мне руки и голову, чтобы я не шевелился. Через полчаса инцидент был исчерпан. Хирург все зашил и сказал, чтобы я перекатился на каталку. А я не смог пошевелиться и подумал, что так подействовала операция, что у меня теперь разрезан брюшной пресс. А на самом деле просто у меня были привязаны ноги, и никто их не развязал. Но это быстро выяснилось, и через несколько минут я оказался в палате, где нашлось место.
В палате было десять коек, и девять человек готовились ко сну. Спросили, как меня зовут, почему мне так мало лет для солдата, с чем я «загремел» в госпиталь. Сказали, что пока не нельзя есть и пить и принялись рассказывать вечерние анекдоты. У меня на животе лежал мешочек с песком, чтобы выравнивались швы. Анекдоты были очень смешные, но смеяться было очень больно, и поэтому я, держась за мешочек с песком, вместо смеха скулил, чем тоже вызывал приступы смеха.
Утром состоялось знакомство со всеми обитателями палаты. Один молодой солдатик лежал на соседней койке и не участвовал в общем разговоре. Мне потом сказал сосед с другой стороны, когда молодой солдатик пошел на перевязку, что этот парень выстрелил в себя из автомата. Ран было три, одна в грудь, одна – руку и третья – в плечо. Парня лечили, чтобы потом, когда он поправится, судить военным трибуналом. И когда нам с солдатиком довелось поговорить по душам, выяснилось, что «самострелом» он стал из-за разделенной любви к девушке. Бедного солдатика возили на психиатрическую экспертизу в Бурашево, и он жаловался на грубость бурашевских санитаров.
Один молодой солдат лежал с переломом ноги, причем повторный перелом случился с ним за день до выписки. Он снова лечился в течение месяца и, показывая, что на этот раз всё срослось хорошо, поднял костыли в сторону и сломал ногу в третий раз.
Я лежал в госпитале вместо обычных семи пятнадцать дней. Дело в том, что при операции мой аппендицит лопнул, и гной из него попал в полость живота. Именно из-за этого гной долго чистили во время операции, и в послеоперационный период врачи смотрели, чтобы не было осложнений.
Домой я ничего не написал о перенесенной операции. Через неделю в госпитале меня навестил капитан Новиков. Он принес мне полкилограмма сахара и полкилограмма масла, передал от ребят привет и пожелал поскорее поправиться. На улице стояла майская теплая погода, и учебный год подходил к концу. А когда я выписался из госпиталя, то с огромной радостью узнал, что меня освободили от летних лагерей и что я поеду вместо лагерей домой на все лето. Мне на столь длительные каникулы выдали чуть ли не тысячу рублей вместо сухого пайка, и я поехал домой, никого не предупредив о своем приезде.
Выданных денег хватило не только на билеты туда и обратно, но я умудрился купить часы «Москва» себе и подарки родителям и небольшие подарки Юре, Рите и Диме. Мама на оставшиеся деньги посоветовала мне купить костюм в Приозерске, и я за 300 рублей купил по тогдашним понятиям супермодные брюки и пиджак. Это был первый в жизни костюм, и я щеголял в нем на танцах до самого окончания училища и сдавал экзамены в институт. Часы же не удалось долго проносить: летом приехала Рая со своим мужем, и на рыбалке кто-то из ребят потерял его часы. Мне пришлось отдать свои часы вместо потерянных. Как потом оказалось, часы его кем-то из наших дачников были украдены во время рыбалки, даже потом, через три года выяснилось, кем, но со своими часами мне пришлось расстаться. Следует вспомнить, что в те времена часы были очень ценным предметом, и грабители снимали часы, так как у людей редко находились другие ценности.
В это лето сенокос был без меня, физические усилия мне были противопоказаны. Отец наш в это лето работал пастухом, пас стадо личного скота с Юркой Судаковым. И во время сенокоса я выходил вместо отца пастухом, вернее, подпаском, потому что мы с Юркой Судаковым менялись ролями – он становился пастухом, а я вместо отца-пастуха выходил подпаском. Мне очень нравилось работать подпаском, но, приходя домой, я падал от усталости, и ни о каких танцах или игрищах уже не могло быть и речи.
Tags: откуда я
Subscribe

Posts from This Journal “откуда я” Tag

  • Абхазские заметки. Много солнца в соленой воде (продолжение 7)

    Жильё Мы снимаем реконструированную однушку в хрущевке. Перегородки в ней все снесены, кроме стен санузла, и получилась студия. Третий этаж из…

  • Так жили, часть 16

    Заключительная часть воспоминаний моего дяди, математика из атомного щита нашего страны. О работе по понятным причинам он ничего почти не…

  • Так жили, часть 15

    Еще одна часть воспоминаний моего дяди по материнской линии.В соответствии с законами человеческой памяти описание взрослой жизни становится все…

  • Так жили, часть 14

    Теперь мой дядя стал уже очевиден - это будущий математик. " Наши девчонки-первокурсницы жили в комнате 18 человек" - сейчас это уму…

  • Так жили, часть 13

    Еще одна часть мемуаров. Как все было по-другому: смотришь на разных девочек, но твое влечение ограничивается только "смотрением", и вы…

  • Так жили, часть 11

    Второй из семи (продолжение) Мы даже не знали, в какую сторону идти, и та ли это улица. Но вот нам попалась раскатанная ледовая дорожка, и нам…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments