Ира (prine75) wrote,
Ира
prine75

Уходящая я. Колесо жизни. Творчество

Я тут взялась перетряхивать некоторые залежи файлов, дошла до своих старых работ — статей, рефератов, рассказов — что-то опубликованное, что-то нигде не показанное. Вот, реферат на допуск к кандидатскому минимуму «Чувство любви с точки зрения экзистенциальной философии» откопала.

Я хочу написать тебе. Понять, где ты, где я, где всё остальное. Вплести свой внутренний гений в сеть всеобщих мировых отношений... Я постараюсь выражаться понятно и связно (стройно и логично, как это требуется от экзаменационных ответов). По плану. («Составлять планы – дело лёгкое и тщеславное, посредством которого даёшь себе вид творческого гения, требуя того, чего сам не можешь исполнить, порицая то, чего сам не можешь исправить, и предлагая то, чего сам не знаешь где найти».[1]) И постараюсь сказать тебе главное. Или ты сам его поймёшь. Если станешь субъектом.

Я хочу объяснить… Нет, сказать или поведать; а слово «объяснить» всегда казалось мне навязыванием, вторжением в личное пространство, несанкционированным заходом на частную территорию, хотя без объяснений, конечно, не прожить. Так вот, я хочу тебе сказать, мне нужно сказать тебе «от себя», как выражаются в производственных коллективах в торжественных случаях, мне нужно сказать тебе своими словами, пусть неумело, сдержанно или скупо, но обязательно самой (и обязательно – сказать), что ты для меня значишь. Я не знаю, нуждаешься ли в этом ты, но в этом нуждаюсь я.

Я хочу, чтобы другой принимал меня «без прилагательных», таким, каков я есть. Но! Лишь в том смысле, чтобы он не испытывал никакого недовольства мною. Соглашусь ли я, чтобы другой не замечал мои достоинства так же, как и недостатки? Чтобы для него равно не имели бы смысла ни мои вспыльчивость и резкость, ни мои великодушие и острый ум?
Обычно мы с досадой узнаём,
Что ближним нет до качеств наших дела.[33]


Я не виню тебя; я изо всех сил стараюсь не винить тебя. Ты таков. «…но в поле любовного чувства эта таковость для меня болезненна…». Ты таков в том смысле, что ты меня не любишь. Диагноз: неразделённая любовь. Хлеб с маслом для всякого творца.

«Любовь - это пробная форма бессмертия»[40].

Omne animal triste post coitum - после совокупления всякое животное бывает печальным. Наваливается одиночество, чувствуешь себя, как раздавленная посреди дороги собака, и стремишься спрятаться, «втянуть, вобрать в себя все щупальца, все усики, все рожки и ложноножки жизни, все свои сны, стремления и сомнительные сделки, чтобы какой-нибудь злой чечен походя ятаганом не отчекрыжил»[41].


Помню, меня после этого реферата отдельно на кафедру пригласили. Сказали, что оценить его невозможно. Я сказала, что могу написать другой, но лучше не будет — это у меня неизлечимое. Философы учли, что я молодая мать, и выпустили меня на экзамен.
Пусть это и все другое будет в «творчестве», потому что итерации «потуги на творчество» тут нет. Разложу пока кое-что по полочкам, потом посмотрю, что получается. Это не "лучшее", это "что есть".
Далее тоже - отрывки из старого, тому назад лет 10 и больше.

Но всякий раз, когда я ступаю в длинный коридор, ведущий из пункта А в пункт В, тут же предательски начинает своё ползучее шествие - откуда-то из тайных недр брюшной полости и вдаль по всему моему нутру – невесть где до этого затаившийся колюче-мятный холод. За секунду до встречи, когда я невесомо поворачиваю ручку двери, он с рёвом взмывает, выбивая сердце с насиженного места и грозя пробить черепную коробку. Переступая порог, я перевожу дыхание и превращаюсь в глаза и уши. Я прячусь за ироничными ответами и насмешливым взглядом, отчаянно пытаясь заглянуть в его огромные серые глаза. Чтобы узнать о нём хоть что-то ещё. Так, чтобы он ничего не заметил.
Он почти никогда о себе не говорит. Я же рассказываю ему о себе только для того, чтобы он что-то ответил, и тогда можно было бы с новой силой запустить чувственно-мыслительный станок, вновь и вновь переставляя элементы головоломки его образа, скрупулёзно проверяя их на точность и выпиливая недостающие.
Я подозреваю, что всё это не очень нормально. Но мне нравится эта игра: знать о нём больше, почти ни о чём не спрашивая. Мне нравятся звуки душевного хруста, который называют одержимостью и в котором не видят ничего общего со здоровым чувством любви. Я называю это «моё маленькое увлечение».

Ты застываешь на секунду и словно неожиданно для себя слышишь запах женского лона. Неподражаемый. Тонкий. Кисло-сладкий. Неописуемый. Жаль, что ничего не видно. Протягиваешь руку и включаешь бледный свет – какое счастье, что рядом лампа. Видишь то, что многие мужчины считают весьма изысканным видом. При своей полной «натуральности» мне сложно сказать, насколько это действительно красиво, но мне нравится, какое впечатление я произвожу на тебя с такой стороны. Я твоя госпожа. Ты мой добровольный раб. Ты скользишь взглядом по кудряшкам цвета пепла – я естественная блондинка. Ты смотришь, как набухшая розовая плоть пульсирует и истекает соком. Она хочет тебя. Она тебя зовёт. Язычком, язычком, милый. Лизни. Полижи меня. Вот так. Вот так, мой сладкий. Ещё. Ещё. Клитор. Вылижи всё, как кошка вылизывает котёнка. О-о-о! Помоги себе руками. Нежно. Погладь меня. Ещё погладь. Боже, как приятно. У тебя такие аккуратные, мягкие, ухоженные, приятные руки – рабочий инструмент. Раздвинь пальцами мои дольки и вылижи всё как следует. Ещё, ещё, я увлажняюсь всё больше. Я вся исхожу на эту сладострастную влагу. Введи в меня палец. Ещё. Теперь не лижи. Отодвинься и посмотри, как я выгляжу. Подключи вторую руку. Гладь меня. Мастурбируй. Я тебе нравлюсь? Мне нравится, что ты смотришь. О, что ты делаешь? Ты меня мучаешь? - так сладко, так сладко. Поцелуй. Ещё, ещё целуй. Вылижи мне попку. Введи в неё палец и лижи меня, лижи, лижи, ещё и ещё. Соси меня, пей, целуй. Так хорошо не бывает. Как же ты это делаешь…Ещё! Ещё! Быстрее! Внутри меня что-то судорожно сокращается и гонит тело крутыми волнами. Кажется, я кричу. Не помню. Хватаю тебя за голову и погружаю в себя – глубже, глубже: ещё лижи! Ещё! Ещё! О-о-о!

С каждым шагом на пути из пункта В в пункт А предатель-холод тренировано теплел и мягчел. Покладисто сворачивал свои щупальца и убирался невесть куда, освобождая пространство некой смутной маете, от которой обжигающая кровь приливала одновременно ко всем местам и два слога имени стучались в виски не хуже настырного дятла.

Странно, почему-то пересохли губы. Облизала. Твои джинсы так легко расстегнулись. И свитер довольно короткий, не мешает. Очень функциональный свитер. Раз-два. Лёгкое движение руки – и пали, поначалу зацепившись, последние тонкие преграды. Тебе жена бельё покупает? Посмотри мне в глаза, пожалуйста. Ты же хочешь меня, ты же хочешь, ты хочешь, хочешь…И я хочу. И я вбираю тебя – медленно, ласково, дюйм за дюймом. Ты такой большой, что сразу весь не помещаешься - тут же утыкаешься мне в горло, и приходится исхитряться, приноравливаться. Вперёд-вперёд-назад, вперёд-вперёд-назад. И слепой язык мой бежит по кругу, и облизывает то, чего так долго желал. Твой член, и без того боеготовый, летит ещё дальше вверх так мощно, что задирает мне голову. Осторожно, я могу укусить ненароком. Чувствую, ты готов взорваться. Я двумя пальцами пережимаю тебе основание (не торопись, не спеши, лучше медленно); я ещё не знаю, как тебе больше нравится, я полагаюсь на свою интуицию. И ты отступаешь, чтобы через мгновение напасть с новой силой.
Такой сильный крепкий член – и рядом же такие нежные, беззащитные яички. Я провожу по ним мизинцем, я беру их в ладошки, я перебираю их, словно чётки, в ловких тонких пальчиках. Подожди, подожди, дай и я тебя легонько помучаю. Это совсем не больно, это мука предвкушения. Изнывай, изнывай, мой хороший. Я то целую тебя, то облизываю шальным и блудливым языком своим, то плотно обхватываю губами, то провожу кончиком плутовского и изворотливого языка своего по уздечке, то пускаю его, безумного, галопом вдоль по венчику. И ты, который только что чуть касался моих волос, легонько их поглаживал, вдруг до боли сжимаешь мою голову двумя руками и уже не оставляешь мне никакой свободы действий. Ещё, ещё, ёщё, быстрее, быстрее, быстрее! Во рту у меня появляется тонкий, с неуловимой горчинкой привкус, а ты не можешь остановиться, ты уже ничего не понимаешь, не слышишь, не видишь, ты хрипишь нечленораздельно, и в рот мне устремляется вязкий тяжёлый горький фонтан твоего семени. Которое я и глотаю.

Когда наступает весна, наши женщины раздеваются, и тутошние мужики чувствуют себя так, будто слезают с голодного пайка. Они бурно реагируют на близкое открытое тело. По своей северной земле мы ходим раздетые в лучшем случае пять месяцев в году, чаще – три, а то и вовсе один, но к осени наших мужиков уже не искусишь и даже не впечатлишь ни голым животом, ни короткой юбкой. Они уже замечают только самых необычных. И с наступлением холодов даже не очень огорчаются, что с улиц исчезли женские почти обнажённые тела. В этом смысле им есть чему поучиться у турков.
За сезон перед глазами каждого устроившегося на удачную работу турка проходят несколько сотен полуголых женщин, готовых к рискованным приключениям, и так – из года в год. Но турки не насыщаются.

О, этот бесподобный животик – плоский, нежный, накачанный, но беззащитный, поросший чёрными курчавыми волосиками! У меня и сейчас, спустя много времени, щемит сердце при воспоминании впадинки над самым лобком, переходящей в крутой бугор, где из чёрной гущи вздымался такой огромный, такой сильный, такой диктаторский фаллос. Кто бы мог подумать, что этот застенчивый и воспитанный мальчик трахается с такой неуёмной и горячей прытью, доступной только молодым, ещё неопытным, но зато и неутомимым и ненасытным, самцам. У которых ещё всё впереди…

Мы подходим вплотную друг к другу и начинаем целоваться – легко, осторожно, робко, как в первый раз. У тебя мягкие губы. У тебя очень мягкие губы. Внутри меня поднимается лёгкий ветер, постепенно переходящий в шквалистый. Я пытаюсь объявить штормовое предупреждение, но к своим мягким и нежным губам ты коварно подключаешь не менее нежные руки. Ты гладишь меня по спинке, пробегая пальцами по позвонкам – вполне невинное действие. И ветер крепчает, захватывая в свой безумный водоворот остатки моего рассудка. Ещё можно остановиться, ещё можно сделать вид, будто ничего не происходило, ещё можно вернуться домой как ни в чём не бывало. Но ты продолжаешь легко целовать меня и поглаживать – только по спине, не распространяясь ни вниз, ни вперёд. Я становлюсь дурной, я сама тебя раздеваю, я сама тебя тороплю, переводя твои руки куда надо. Ты не сопротивляешься. Ураган превращается в смерч. Я терплю стихийное бедствие.
Мои жадные, хищные, ненасытные, беспокойные пальцы обвивают твой член и начинают скользить с ним в слаженном напряжённом ритме: вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз. Я чувствую, что тебе это нравится, что ты стремишься целиком погрузиться в ощущения, исходящие из твоего основания, но я не даю тебе забыться. С трудом освободив – отодрав, будто она прилипла – одну руку, я опять перемещаю твою правую кисть в новое место и овладеваю ей более хитрым способом - уже без помощи своих конечностей. Ты сам становишься бешеным от этого двойного удовольствия, но поразительно не теряешь ни капли нежности, ни грамма ласки, ни крупинки осторожности. Я перехожу в иную плоскость – я кончаю. Быстро, резко, тут же. Но это ещё не всё. Это только начало.
Ты берёшь меня за ягодицы и поднимаешь на руках; я плотно обхватываю тебя, повисаю на тебе, как обезьянка, и ты входишь в меня. Я шесть лет не знала иного мужчины, кроме мужа. А ты совсем другой, ты настолько другой, что я вздрагиваю всем телом. Ты врезаешься в меня, как торпеда врезается в водные толщи – неожиданно, резко, мощно, и от неожиданности и новизны ощущений я кончаю ещё раз. Не разлепляясь, мы пытаемся без увечий пасть на кровать. Это требует от тебя изрядной физической силы, но ты справляешься, я тебе помогаю, и мы всё же переходим в миссионерскую позу. Ты тяжёлый, ты движешься энергично, ты входишь очень глубоко, и мои внутренние мышцы непроизвольно сжимаются в ещё более тугое кольцо, пытаясь тебя удержать. Но ты без промедления выскальзываешь, чтобы тут же опять ворваться, и я опять пытаюсь тебя удержать, и ты опять ускользаешь, и так снова и снова. И я бьюсь под тобой, как раненый зверь, и рыдаю беззвучно, и шепчу тебе что-то незамысловатое, и впиваюсь тебе в спину тщательно подточенными ноготками.
Потом я останавливаю тебя, и мы переворачиваемся: теперь я сверху. Завожу руку за спину и глажу тебе яички – они уже подтянуты, готовы. Я начинаю раскачиваться из стороны в сторону, медленно двигаясь по кругу, потом перехожу на классическое «вперёд-назад» - всё быстрее и быстрее. Ты пытаешься задать темп, но я и сама несусь в безумной скачке. Я чувствую себя арабским скакуном… нет, я чувствую себя гончей на заячьей охоте. Хотя ты тоже, конечно, не заяц – скорее, молодой здоровый кабанчик. И я гоню тебя что есть сил, не зная жалости и не умея остановиться. Я стимулирую клитор, кончиком пальца касаясь и пениса, и тебя это заводит ещё больше, даёт новые силы для гонки. Я наклоняюсь к тебе, и ты жадно ловишь ртом летящий сосок и целуешь его – правый, левый. А потом я падаю на тебя и резко начинаю двигаться вверх-вниз, и впиваюсь в тебя – рот в рот, и сосу твой язык, и ты издаёшь ещё незнакомые мне, но такие понятные постанывания - ты сейчас кончишь, и я останавливаюсь. Тебе это не нравится, но я не хочу, чтобы ты сейчас кончал, я хочу ещё.
Я аккуратно слезаю с тебя и становлюсь рядом на четвереньки, высоко подняв попку. Это я обожаю! Ты тут же пристраиваешься сзади, и мы опять развиваем бешеную скорость. Я расслабляюсь, я полностью отдаюсь тебе – ещё, ещё, ещё, быстрее, но только не кончай, не кончай, пожалуйста, я ещё хочу, мне мало, мало, мало… Ты движешься так быстро, словно огонь добываешь, а я бесконечно лечу в глухую, неведомую, безвозвратную бездну. И кто-то посторонний во мне отмечает, что ты кончаешь, и тут же тихо затягивает свою дурацкую лебединую песню.
Потому что никому.
Никогда.
Такая пронзительная, турбулентная, гибельная нежность.

* * *
«В эти минуты безумного счастья мне показалось, что я обрела истину, куда более очевидную, чем те маленькие и жалкие, которые я без конца пережёвывала, когда мне было грустно»[42].
Остался вопрос: «Если все не в двоих, к чему бороться?».



фото из журнала violet-violin25.livejournal.com
Tags: женщина с прошлым
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Мир семьи Вундерлих

    Осень — время фестивалей. На кинофесты, как на ярмарки, везут лучшее, так что можно, по-моему, ходить на все, было бы время и

  • Бесит быть нормальным

    С 7 по 12 ноября петербургский кинотеатр «Аврора» принимает XVIII Фестиваль Нового британского кино. Судя по анонсам и трейлерам, там…

  • Спектакль «Золушка» в Театре Акимова

    Старинная сказка, которая родилась много, много веков назад, и с тех пор все живет да живет, и каждый рассказывает ее на свой лад В…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments